Моя война

Социум

8c75Начало войны я застал в Ленинграде, будучи студентом первого курса политехнического института. В июле 1941 года мне исполнилось 18 лет, и я из истребительного батальона при институте был призван в армию и зачислен курсантом 2-го Ленинградского стрелково-пулеметного училища, которое в конце августа передислоцировали в Удмуртию. Это было перед самым началом блокады.
В октябре 1941 года группу курсантов, в том числе и меня, отправили на укомплектование сержантским составом ударных бригад. А уже в декабре направили продолжать учебу в Гомельское пехотное училище в городе Катта-Курган, после окончания которого, с апреля 1942-го по март 1943-го, командуя пулеметным взводом, я был задействован в обороне Москвы. Затем были Курская битва, операция «Багратион», Висло-Одерская и Восточно-Померанская операции. 3 марта 1945 года, после ранения, моя война закончилась. Победу я встретил в фронтовом госпитале.
За три года участия в боевых действиях было всякое. Расскажу лишь о некоторых эпизодах войны. Моей войны.
Под Москвой
Очень хорошо помню свой первый бой в Московской зоне обороны.
Дело было южнее Тулы в июне 1942 года. В первые дни после того, как мы заняли оборону, сменив вконец измотанную часть, немцы, поняв, что перед ними необстрелянные новички, решили испытать нас на прочность. Утром, часов в пять, над нами закружили смертельную карусель «Юнкерсы». Самолеты пролетали часто, следуя на Тулу и Москву, но нас они не трогали, и мы к ним привыкли. Поэтому наблюдатели поняли тревогу, когда уже началась массированная бомбежка наших позиций. Мы выскочили из блиндажей и укрылись в щелях на своих огневых точках. Почти сразу же начала бить немецкая артиллерия. Связь с ротой пропала. Пошли немецкие танки, до них было 1000-1500 метров. Мы стихийно открыли огонь — кто из чего мог. Стреляли по танкам, а те неумолимо ползли вперед. Было страшно, казалось, ничто их не остановит. Выстрел танковой пушки страшен еще и потому, что почти одновременно с ним происходит разрыв снаряда, нет времени укрыться. Во взводе было всего два ампуломета. Они стреляли на 100-150 метров стеклянными шарами-ампулами с горячей смесью. Зато было сколько угодно бутылок с «коктейлем Молотова».
Когда танки подошли метров на 600-800, я увидел немецкую пехоту. Командир ближайшего пулеметного расчета доложил, что осталось три ленты (750 патронов), две ленты он уже израсходовал. Я понял, что по пехоте у нас скоро нечем будет стрелять! Послал помкомвзвода с приказом: бить только по пехоте короткими очередями. Эта команда дошла лишь до ближайшего расчета: сержант Лукин погиб, не успев передать приказ. Интенсивно била артиллерия — и наша, и немецкая. Наконец сразу два танка фашистов задымили и остановились, немецкая пехота залегла метрах в 500 от нас. Когда был подбит еще один танк, остальные повернули назад, пехота также начала отходить.
Бой длился меньше часа, а мне показалось, что гораздо дольше. Мы расстреляли очень много патронов по танкам. Если бы немцы смогли наступать дальше, не знаю, что бы мы делали. Это был хороший урок на будущее.
Танк — шумная, заметная и страшная цель. Так и хочется его побыстрее остановить любыми средствами. Но пулеметный огонь для него, что слону дробина. Пользы никакой, а патронов можно израсходовать хоть два «быка» (боекомплекта). Один БК для станкового пулемета — 2250 патронов. Мне, конечно, сразу нужно было подать ракетой сигнал прекратить огонь. Но я этого не сделал, поэтому, может быть, и остался жив.
После этого были еще бои «местного значения», но мы научились воевать, по танкам больше из пулеметов не стреляли, а вели прицельный огонь по пехоте — сначала короткими очередями, а с 400 метров и ближе — «кинжальный» огонь длинными очередями, не давая пехоте подняться. «Быка» на бой, как правило, хватало. В Боевом уставе пехоты того времени было записано, что пока пулемет может вести огонь, он недоступен для противника. И это действительно так. «Кинжальный» огонь всегда прижимал пехоту противника к земле.
На Курской дуге
Летом 1943 года наш 119-й полевой укрепрайон передали в состав Центрального фронта и передислоцировали на Курскую дугу. К июлю 1943-го мы вместе с 307-й стрелковой дивизией были во второй полосе обороны в районе местечка Поныри. Нас очень хорошо снабжали, было много артиллерии. Появились САУ-122 (самоходные артиллерийские установки), ИСУ-152 (истребительные самоходные установки), 57-миллиметровые противотанковые пушки. Никакие «Тигры» и «Пантеры» были не страшны! Это вам не бутылки с горючей смесью и связки гранат. Было ясно — что-то готовится. Нас часто бомбили «Юнкерсы», но наша авиация на этот раз спуску не давала. Да, это был не 1942 год…
Однажды я в своем взводе проверял зенитную установку пулемета. И вдруг на горизонте вижу самолет «Мессершмит», летящий прямо на меня. Я изготовился к открытию огня. «Мессер» шел на бреющем полете, и я дал по нему длинную очередь. Он тоже меня обстрелял из пулемета. Его очередь попала в бруствер окопа позади меня. Этим дело и кончилось: сбить самолет из одиночного пулемета очень трудно, почти невозможно.
О большом наступлении офицеры-«окопники» только догадывались, но все-таки накануне об этом объявляли, чтобы можно было подготовиться. Я подумал, что на сей раз командование так «засекретилось», что объявит о наступлении командой «Вперед». Но до половины пятого утра стояла тишина. А в 04.30 артподготовку начал противник. Все стало ясно — немцы пошли в атаку. Наша артиллерия тоже заработала интенсивно, весь горизонт заволокло дымом. Противник с большими потерями медленно продвигался к Понырям. Мы отчаянно сопротивлялись: была команда — ни шагу назад!
С рассветом 7 июля начался ад, я никогда такого не видел. Сильнейший огонь из всех видов оружия, в воздухе десятки самолетов, наступают десятки танков и пехота. Казалось, в этом аду не уцелеет ничего живого. Но наши пулеметы вели огонь, интенсивно била артиллерия, немцы выдохлись и откатились назад. После короткого затишья снова атака, и так много раз. К вечеру враг все-таки занял Поныри. Сзади нас стоял заградительный отряд, он влился в наши ряды, и мы вместе сопротивлялись.
О заградительных отрядах пишут много небылиц — например, о том, что они стреляли по своим. Может быть, и стреляли по отдельным беглецам, но я этого никогда не видел. Но наши подразделения отходили организованно, вели бой, и нам заградотряд хорошо помог. За ночь нас усилили, и утром мы возвратили Поныри.
Еще два дня немцы снова атаковали, но было очевидно, что это атаки отчаяния. Мы были сильнее, наша артиллерия и авиация не давали спуску противнику. 11 июля была еще одна попытка гитлеровцев продвинуться, но результатов она не дала. А 12 июля фашисты перешли к обороне. Некоторое время мы приводили себя в порядок, пополнялись, а затем перешли в наступление. Противник сначала «огрызался», но затем быстро покатился назад.
Освобождение Беларуси
Осенью 1943 года советские войска вошли в Беларусь. Немцы заняли заранее подготовленный рубеж обороны перед рекой Днепр у города Быхова, и наши части не могли их сходу сбить с рубежа.
Я в ту пору командовал пулеметной ротой. Немецкий рубеж проходил по высотам, был прекрасно оборудован, а мы располагались в лесисто-болотистых низинах, где на глубине 60-70 сантиметров уже была вода. Начали укреплять рубеж обороны, благо древесины было достаточно. Делали бревенчатые брустверы высотой 70-80 сантиметров. Так и укрывались, поэтому намучились здорово.
Примерно за неделю до наступления я, взяв с собой автоматчика, после обеда пошел в соседнюю роту, чтобы решить вопросы взаимодействия. Подошли к командному пункту. Это был блиндаж, на 70 сантиметров заглубленный в грунт и на 80 сантиметров выступавший над землей бревенчатым накатом. Внутри можно было только сидеть пригнувшись. Рядом в окопе был наблюдатель, а метрах в 30, на огневой точке у пулемета, дремал дежурный пулеметчик. Зашли в блиндаж, там были командир роты и дежурный телефонист у аппарата. Сидим, разговариваем. Вдруг плащ-палатка, закрывавшая вход, упала. Видимо, автоматчик, сидевший у входа, сорвал ее ногой. Я вижу картину: группа фашистов, человек шесть, с автоматами наизготовку, в 30-40 метрах! Один замахивается гранатой. Я оцепенел, сжав в руках автомат. Первым опомнился автоматчик и длинными очередями начал бить по фашистам. Заработали наш и немецкий пулеметы. Я опомнился и тоже открыл огонь. Рядом с нашим пулеметом разорвалась граната. Немцы поспешно отошли, оставив двух убитых. Наш дежурный пулеметчик, наблюдатель и мой автоматчик были убиты.
Это была вражеская разведка. Перед наступлением немцы, да и мы тоже, почти каждую ночь ходили за «языком», и все безрезультатно. На этот раз немцы пошли днем, надеясь на послеобеденную дремоту. По лесисто-болотистой «нейтралке» они пробрались к нашей траншее, выстрелом сняли наблюдателя, в 50 метрах от нашего пулемета установили свой пулемет и чуть было нас не захватили. Вот был бы номер!.. На память о пережитом тогда стрессе я до сих пор храню компас убитого фашиста.
Последний бой
«Последний бой — он трудный самый», — поется в известной песне о войне. Для меня бой, когда меня ранило, действительно оказался очень трудным.
3 марта 1945 года мы наступали на германский город Штаргард. Вдруг заработал немецкий пулемет, продвигаться стало невозможно. Хорошо, что мы оказались в низине, в так называемом «мертвом пространстве», и потерь не несли. Я решил посмотреть, откуда ведется огонь, осторожно выполз на высотку и метрах в 300 увидел ведущий огонь пулемет противника. Под рукой был расчет противотанкового ружья, который вполне мог подавить огневую точку противника. Хотел отползти и дать команду, но в это время справа от меня разорвался тяжелый снаряд. Ударило в голову, я дернулся и подставил себя под пулеметную очередь. Сильно ударило в бедро, и я потерял сознание. Меня оттащили назад. Я был контужен и ранен пулей в правое бедро, осколками в голову и левую кисть руки. Долго ничего не слышал и не мог говорить.
Очнулся в полковом медпункте. Мне сделали уколы, перевязали и отправили в армейский госпиталь на грузовике, который привозил на передовую боеприпасы.
Пока меня готовили к операции, на соседнем столе хирург пилой отнял у парня ногу. Всю, целиком. До сих пор ясно помню все его действия. Кажется, сам могу все повторить. Кость перепиливали пилой, как мне показалось, ржавой. Мне стало страшно, что и мою ногу отпилят. Обошлось: мне только под местным наркозом вынули осколки (хирург протянул их мне, но я отказался от такого подарка), почистили и рассекли раны.
Война для меня закончилась: из госпиталя я выписался только в августе 1945 года. Победу встретил в эвакогоспитале. Широко отмечали!..
Виктор РОМАНОВИЧ.



Добавить комментарий