Игорь Сигов в жизни, в театре и в кино

Культура

Мария КОСТЮКОВИЧ
Фото автора

сиговИгорю Сигову повезло – он занимается тем, что больше всего любит. Играет в театре. Снимается в кино. После участия в церемонии вручения премии «Оскар» уверен – мечты сбываются. О поездке в Голливуд Игоря успели расспросить во всех подробностях: от красной ковровой дорожки до смокинга Киану Ривза. С корреспондентом «Беларус-МТЗ обозрения» актер говорит – о любимом. О пьесах, фильмах, ролях.

— Фильм «Дверь», номинированный на «Оскар», посвящен трагедии Чернобыля. Почему, на ваш взгляд, ирландского режиссера привлекла эта тема?
— Хуанита Уилсон не первый режиссер из другой страны, который берется за такую тему. «Чернобыльскую молитву» в нашем театре поставили французы, еще я снимался у японцев, и когда приехали снимать про Чернобыль ирландцы, это было не ново. Почему Хуанита выбрала именно историю Николая Калугина? Думаю, потому, что она человек семейный, и, наверное, ее взволновала трагедия в семье. Хотя у Алексиевич любая история, какую ни возьми, — трагедия. Может быть, привлекла традиция, когда покойника кладут на дверь. Что касается меня, материал я знаю чуть ли не наизусть, потому что играю в «Чернобыльской молитве» в родном Театре белорусской драматургии.
— Одни актеры работают исключительно в кино, другие только в театре. Алиса Фрейндлих, например, играет и в театре, и в кино и говорит, что актеру необходим и тот, и другой опыт. Для вас что важнее?
— Опыт кино и театра смешались у меня. Фрейндлих абсолютно права: они дополняют друг друга, но нужно уметь переключаться с одного на другое. В кино играешь роль отрывками: сегодня финал фильма, завтра начало. Когда понимаешь этот принцип, становится легко, тем более что режиссер помогает. Я быстро научился. Пятнадцать лет я в театре и, наверное, лет восемь в кино. Начинал с маленьких эпизодиков, сначала без слов, потом с двумя словами, потом были маленькие рольки и, наконец, главные роли. Так постепенно набираешься опыта, не боишься камеры, начинаешь ее чувствовать. В кино важно работать с оператором. Чем точнее выходишь на ту точку в кадре, которую он намечает, тем проще ему «подчистить» кадр. Надо жить в кадре как можно естественнее —тогда мы чувствуем в этом правду. А на сцене жест чуть шире, пауза чуть длиннее. Хотя у нас в театре небольшая сцена, зал маленький, и надобности в широких жестах нет — почти как в жизни. Театр я обожаю, потому что за полтора часа спектакля проживаю другую жизнь.
К тому же опыт работы на телевидении у меня есть, я вел программу «Отражения» на «Ладе». Правда, работа на ТВ мне не очень пришлась по душе. Там все-таки больше нужна информация, нежели внутренние переживания. Сейчас снимаюсь на ОНТ в цикле передач «Города-герои» как ведущий, вместе с Владимиром Гостюхиным. Лажу по дотам, окопам, бункерам. Рассказываю о недостатках и преимуществах нашего и вражеского оружия. Авторы пытаются сделать синтез ведущего и актера, который не просто ведет передачу, как, допустим, в «Отражениях», а использует элемент актерской игры.
— Вам не кажется, что в большинстве наших военных фильмов ужасы войны показаны впечатляюще, а человек отходит на второй план или вообще теряется?
— Мы пытаемся снять голливудское кино. Поколение моей дочки мыслит «клипово», быстро. Для них важен поток информации, а переживания, углубление — этого нет. Поэтому и фильмы сейчас снимают не о сути войны, а об отдельном факте, бывшем на войне. Мы ведь той войны не знаем, не видели ее. Участвовали наши дедушки и бабушки. Мой отец родился в 1937-м, войну застал шкетом. Для него это было интересно — танки ездят, люди в них интересные, не по-нашему разговаривают, — пока села жечь не начали. А мы знаем хорошо Афганистан, Чечню — мое поколение это проходило. Что такое война в принципе — знаем. И остальное придумываем. Те, кто снимался в старых фильмах (и те, для кого снимали), знали Великую Отечественную изнутри, им не нужно было показывать ее ужасы, поэтому делали акцент на характерах. А мы пытаемся, по-моему, пойти за спецэффектами, за «стрелялками», за картинкой. Часто видно, что все на экране нарисовано. А от этого пропадает правда. Мы насмотрелись голливудских фильмов, в которых спецэффекты получше, чем у нас. Там не подкопаешься, где графика, где нет. Мы еще зеленые в этом отношении, но пытаемся снять на таком уровне — это уже хорошо.
— Ваша роль комдива в «Днепровском рубеже» многим показалась неубедительной. Как будто неудобно вам было в сценарном образе, и вы пытались из него «выжать» другой.
— Мне как раз было удобно в этой роли. Это мое представление о том, каким должен быть командир. Говорят: командиры не бегают, потому что во время войны это вызывает панику, а в мирное время смех. Хотелось сделать образ человека, который понимал, что вся дивизия обречена, но сохранял внутреннее спокойствие и желание вывести дивизию из окружения. Мне не хватило того материала, который был снят, но не вошел в фильм. Очень много сцен вырезали при монтаже.
— В них есть то, чего не хватает комдиву для полноты образа?
— Мне так кажется. В этих сценах комдив показан как человек. Он мягкий, но с ним заговаривают — и сразу становится жестким, сдержанным. Не хватило истории любви, что ли. Оставили сцены, в которых он вынужден командовать, и значит, эмоций на его лице нет. Командир ведь не имеет права выдать своего страха. Отзывы о фильме разные. Моим племянникам, например, понравилось, они мне говорят: «Дядька, жесть! Только мало крови». Кто-то говорил, что фильм не удался. Вполне может быть. Я тоже не могу нравиться всем. Это нормально. Многие в «Днепровском рубеже» не согласны с монтажом. Фильм немножко нудный, монотонный. И темпоритм сцен, и движение в кадре одинаковое. Но снять за три месяца полнометражную, с масштабными батальными сценами картину — дело трудное.
— «Эскиз на мониторе», незавершенный и забытый фильм начала 2000-х, оставляет впечатление режиссерской и актерской неудачи, хотя играют там профессиональные актеры: Владислав Галкин, Анатолий Кот. Это ваш первый опыт в кино?
— Это первый фильм, в котором у меня была большая роль, а не эпизод, и я пытался следовать за режиссером. Очень важно, когда персонаж мне понятен. Если режиссер вносит коррективы и мы с ним совпадаем в восприятии персонажа, становится легко. А бывает, режиссер говорит: «Я вижу персонаж только таким». И приходится перепрыгивать от своего придуманного персонажа к его образу, не понимая, почему так. В этом фильме такое было. Если бы снимали сцену за сценой по порядку, как в театре играют, было бы проще, но снимали вразнобой — и удержать персонаж было труднее.
— Вы снялись сейчас в четырехсерийном фильме «Белая тропа», близком к детективу, и у вас в нем снова роль злодея. Жанр детектива вам нравится?
— Мне нравятся все жанры. Я люблю комедии, триллеры, драмы. В комедии положений я играл подкаблучника, маменькина сыночка. Детектив — хороший жанр, особенно когда хороший сценарий хорошо поставлен. Это постоянная интрига. Правда, во многих американских фильмах на пятой-десятой минуте уже понимаешь, кто хороший, кто плохой. Ясно, что добро победит, а зло накажут — у них политика такая.
— Разве неверная политика?
— Политика правильная. Я с нею абсолютно согласен. Пусть даже в жизни зачастую происходит не так, но зрителя направляют на добро: будьте хорошими, и вы победите. В театре я всегда говорю: не надо лишать зрителя надежды, пускай даже в сказке. Театр ведь — это сказка, на сцене все условно.
Немирович-Данченко считал, что для театрального актера важнее всего голос.
— Нет, почему? Голос важен, безусловно. Но одну из первых наград в театре я получил за лучшую мужскую роль в постановке «Развітанне з радзімай». В спектакле, который идет два с половиной часа, у меня две-три фразы, но я постоянно нахожусь на сцене. Мне кажется, сейчас такое время, когда актер должен уметь и говорить, и молчать, и танцевать, и петь, и двигаться.
— А вам нравится, как вас дублируют в кино?
— К дублированию я нормально отношусь, но иногда не попадают в мой образ. Я говорю достаточно низким голосом (переходя на тенор), а дублируют меня почему-то вот так. Думаю: ладно, режиссеру видней, это его кино. Я считаю, что не имею права вмешиваться. Я пробовал озвучивать других — как правило, туго получалось. Сейчас выходит полегче, потому что есть опыт.
— Вы согласны, что актер на восемьдесят процентов играет себя?
— Согласен. Я бы сказал — пятьдесят на пятьдесят. В каждом из нас намешано столько! Просто мы это прячем. В силу воспитания не позволяем себе некоторых вещей, но они в нас есть. Актерская профессия способствует тому, что эти потайные дверцы в себе открываешь и думаешь — неужели это я? Так выходишь на образ, в котором уже не понятно, это только ты, или это вы вместе с персонажем. А сколько еще в образе от режиссера, который это поставил, и сколько — от зрителя, который снаружи видит персонаж по-другому, чем я изнутри.
— Правда, что вы мечтаете сыграть короля Лира?
— Почему бы и нет? Просто иногда задают такие вопросы, и мой товарищ-режиссер однажды сказал: «Представь — двери распахнулись и тут же захлопнулись, а ты должен в открытые двери успеть крикнуть, какую роль хочешь исполнить. Давай сыграем в такую игру». Сыграли. Хоп! — двери захлопнулись, и я не успел. «Все, ты не знаешь, чего ты хочешь».
— С тех пор вы знаете, что хотите?
— Нет. Но когда меня спрашивают, что я хотел бы сыграть, отвечаю — короля Лира. Ромео я уже не сыграю, а до Лира у меня еще есть время.
— Вы говорили, что всегда оправдываете своих персонажей.
— А как по-другому?
— Как вы оправдали Тригорина в «Чайке»? Он симпатичен вам?
— Конечно, симпатичен, потому что я его играю. Но я его немножко перелопатил. У Чехова он, грубо говоря, человек вальяжный. А мне показалось, очень непростая судьба у Тригорина. Много есть в нем вопросов, на которые я не ответил. Для меня очень важно, про что играем. Ведь играем в данном случае про Треплева. Режиссер ставил задачу так: Треплев гениален, но не понят, он главный герой, а Тригорин, в общем, в пьесе пешка. В моем понимании все как раз наоборот. Треплев — у него и фамилия такая — трепется. Чем гениален Чехов: если сместить акценты, получится, что Тригорин — главный герой. Этим вообще хороша классика: смести акцент на другой персонаж — и историю можно выкрутить в другом ракурсе. Это отсутствует в современных пьесах, там ничего никуда не сместишь. Не во всех, конечно, не буду обижать молодых драматургов.
Тригорин в монологах намекает: «Я понимаю, что с Треплевым происходит, я был таким же, но сейчас у меня есть заготовки, по которым я живу». Если играем пьесу про Треплева и он гениален, то я должен быть, по сути, никаким. Быть никаким у меня не получается. На мой взгляд, Тригорин нормальный зрелый мужчина: «Я каждый день пишу, работаю, но прекрасно понимаю, что я не Тургенев». А Треплев — это юношеский максимализм, амбиции, попытка доказать маме самостоятельность. Хотя… Вам понятен монолог, который он написал для Нины? «Люди, львы, орлы, куропатки, рогатые олени, гуси, пауки…» Он состоит из трех частей. Мне казалось, я его расшифровал. И я бы его читал совершенно по-другому. Не знаю, как это делали великие актрисы в начале века, но в тех спектаклях, что я видел, никто до конца не смог расшифровать его. Спрашивал актрис, о чем монолог. Да ни о чем, говорят, вообще бездарно написан. А там с ходу не поймешь. Что создает в монологе Треплев? Люди, львы, олени, гуси, пауки, куропатки — все исчезло. Пустота. Треплев погружает в начале монолога в пустоту: ничего нет. Только я. Я мировая душа. Во мне душа Александра Великого и других, я вобрал в себя все души. Это мой мир. И дьявол-противник — второй мир. Происходит постоянная борьба двух миров, двух людей. Я не хочу никого впускать в свой мир, и от любого, кто пытается вторгнуться в него, защищаюсь. В общем, можно так передать смысл монолога Нины, который написал Треплев. Если не понимать его, получается интонирование фразы, в которой вроде все правильно, а смысла нет. Но слушать приятно.
— Роль Хлудова в булгаковском «Беге» наверняка для вас этапная. Вас волей-неволей сравнивают с Дворжецким в фильме Наумова. А ваше мнение о Хлудове и о роли каково?
— Меня спрашивают: ты смотрел фильм «Бег» с Владиславом Дворжецким? Конечно, смотрел. Говорят: ты лысый и шинель так же надеваешь. В этом, наверное, мы похожи с Дворжецким. Но я пытался сделать своего Хлудова другим. В нем есть даже мое восприятие мира. Я не хотел сделать его сумасшедшим, больным. Когда играл Понтия Пилата в пьесе Андрея Курейчика, нужно было показать сочетание совести и долга, которые взаимоисключаемы. Отчего и происходит в нем борьба, отчего у него головные боли и спазмы — Пилат понимает, что по совести нужно сделать по-другому, но как у прокуратора у него нет выбора. Это я пытался привнести в Хлудова. Я всегда думал: зачем ему такая жестокость? Он понимает, что Россия гибнет. По сути, он хочет спасти ее, может быть, ошибается в способах, но болеет за нее. Поэтому и возвращается. Прототип Хлудова, белый генерал Слащов вернулся в Россию, и революционеры приняли его, он потом преподавал военную тактику. Слащов ведь практически ни одного сражения не проиграл. И в бою за Крым, когда командование сдало позиции, Слащов до последнего боролся. Он в жизни был другим, чем у Дворжецкого, чем у меня и, думаю, даже чем у Булгакова. Слащов был наглым, заигрался в Бога, что ли. Но искусство не заключается в том, чтобы передать историческую справку. Хорошо, что мы с режиссером нашли в спектакле компромисс между моим и его Хлудовым. Для меня Хлудов неоднозначный человек, я его до конца не раскусил.
— Вы представляли когда-нибудь, если бы вы жили во время революции и Гражданской войны в России…
— …я был бы белогвардейцем.
— А эмигрантом?
— Не знаю. Я был в Голливуде, что-то не понравилось мне. Все равно тянет домой. Я бы, наверное, поступил так же, как Хлудов. Во всяком случае, в тех обстоятельствах, которые описаны в пьесе.
— Вам сложно принимать решения?
— Если решение принимать легко — это не решение. Выбор, от которого получишь либо все, либо ничего, — сущий кошмар. Если выгоды от выбора пятьдесят на пятьдесят — это самое трудное. Там хочется, а здесь держит. Нужно ли то, если есть это? Сложно «оторваться от дома»: смогу ли вернуться? Пару раз жизнь ставила меня в такую ситуацию. Я «оставался дома».
— Эйфория от церемонии вручения «Оскара» прошла?
— Да. Но она не может пройти совсем. Эйфория была непосредственно на красной дорожке, когда все чувства смешались — и страх, и радость, и волнение, и восторг. Но это здорово! — такое эмоциональное состояние дало мне заряд. Хочется работать.
— Что вы пожелаете нашим читателям?
— В последнее время всем желаю удачи и осуществления мечты. Потому что поездка в Голливуд для меня была несбыточной мечтой. Любой артист, что бы он там ни говорил, хочет пройти заслуженно по красной дорожке. И мечта оказалась реальной. Я не понимал, снится ли мне это или происходит наяву. Желаю всем, чтобы мечты иногда сбывались. Правда, немного обидно — на одну мечту становится меньше.
— Вы уже придумали себе новую мечту?
— Да. Получить «Оскар» (смеется). Когда-нибудь «под занавес», думаю, получится. Потому что все реально. Мечты действительно сбываются. Пусть у каждого читателя вашей газеты какая-нибудь очень хорошая мечта сбудется, принесет радость и удовольствие.



2 комментария по теме “Игорь Сигов в жизни, в театре и в кино

  1. Сигов — умный, обаятельный, творчески одарённый, сексуально притягательный и безусловно громадно талантливый. Что ещё надо этому актёру? Нужен рывок. Рывок в будущее — собраться с силами, побороть инертность и, рвануть в Россию. Конечно, в России всё придётся начинать сначала, с нуля, однако, это того стоит. Удачи и везения!

  2. Игорь Сигов очень привлекательный,красивый и элегантный мужчина.Еще он талантливый актер.Мне очень нравится его игра,он как будто живет жизнью своих героев.Я верю,что он получит »Оскар»,потому что он достоин этого.Желаю ему долгой,счастливой жизни,огромных творческих успехов и самых высоких наград.

Добавить комментарий