Гармония Ксении Погорелой

Культура

Мария КОСТЮКОВИЧ
Фото автора

IMG_2721Ксения Погорелая играет на органе. Организует фестиваль органной музыки «Званы Сафіі». Преподает в витебском филиале Белорусской государственной академии музыки. Много гастролирует и дает концерты в полоцкой Софии. Софийский собор – ее место работы. Полоцк – любимейший город, куда она, уроженка Краснодара, приехала двадцать лет назад и в прошлом году стала его Почетным гражданином.
В Минск Ксения Погорелая приехала, чтобы сыграть в Кафедральном соборе Пресвятой Девы Марии с полоцким камерным оркестром «Европа-центр», которым руководит ее муж, и поддержать сына в конкурсе «Пианист Минска – 2010».

Накануне концерта известная органистка рассказала корреспонденту «Беларус-МТЗ обозрения» о своем любимом удивительном инструменте.

— Выбирая произведения для концерта, вы предпочитаете приятное для зрителя или полезное для себя?

— Стараюсь сочетать. Есть у меня программа токкат, их много скопилось в репертуаре, и было интересно проследить эволюцию виртуозных сочинений за три века. Думаю, это интересно и публике, потому что музыка подвижная, писалась не для церковной службы, а для удовольствия прихожан после мессы. В Софийском соборе, куда приходят люди, как правило, неподготовленные, туристы, которые, бывает, впервые слушают орган, я стараюсь сыграть что-нибудь известное и что-то, заставляющее задуматься. Современные вещи люблю играть. И Баха. Ну как без Баха? Думаю, в соборе моя миссия — популяризация классической музыки, потому что к ней интерес падает. Хотя, мне кажется, сейчас переломный момент — начинает он обновляться и расти. Может, и мой вклад здесь есть, ведь двадцать лет этим занимаюсь. Еще всегда исполняю на концертах современную белорусскую музыку. Благодаря этому мы познакомились с канадским композитором, его сочинения уже попали в репертуарный список полоцкой музыкальной школы.

И про наш оркестр «Европа-центр» мне хочется сказать. Образовался камерный оркестр энтузиастов — педагогов музыкальных школ Полоцка и Новополоцка, студентов музыкального училища. Руководит им Раиль Садыков, мой муж. Играют люди для своего удовольствия, это напоминает мне музицирование в салонах 19 века. Мы выступаем с концертами, участвуем в фестивалях. Собрать оркестр довольно тяжело, ищем, кто бы нас хорошо поддержал. Если бы в небольших городах Беларуси были подобные оркестры, здорово было бы — люди привыкали бы к живой хорошей музыке.

— С оркестром играть наверняка намного сложнее, ведь орган часто его просто заглушает.

— В какой-то мере сложнее, чем выступать в одиночку, но очень интересно. Последние пять лет я много играла с оркестром: с минским камерным и с симфоническим оркестром Белгосфилармонии. Сцена филармонии большая, орган в глубине сцены, потом духовые инструменты, ударные и струнные ближе к авансцене, и за органом не слышно, что играют струнные. Слышала только духовиков. Сначала была растеряна, но быстро привыкла. Было и сложнее — орган в пять мануалов1  в баварском городке Оттобойрен. Там очень известный собор с тремя органами. Два в алтаре, очень старых — один 1753 года, орган Святого Духа, на нем только мужчинам позволено играть, другой еще раньше построен мастером Карлом Иосифом Риппом. На нем интересно играть, у него звучание барочное, очень непохожее на современное звучание органа. А на хорах находится тот самый пятимануальный орган 1958 года. Акустика там потрясающая — звук длится семь с половиной секунд. Ничего не слышишь, начинаешь играть — музыка летит под своды. Продолжаешь играть — возвращается эхо первых звуков, ведь органист слышит отраженный звук. В соборе я привыкла к такому звуку, но у нас он длится четыре секунды — это нормально, а там — семь и больше. Так медленно, такие муки! Надо не слушая играть, иначе — если слушаешь — играешь все медленнее и медленнее.

— А где наилучшая акустика?

— В нашем полоцком Софийском соборе. Прекрасная акустика. Лучше быть не может.

— Сколько вам требуется времени, чтобы привыкнуть к новому органу?

— Смотря какой инструмент. Если органчик маленький, у него мало регистров2  — думаю, часа три-четыре достаточно. Но если орган большой, такой, например, как в минской филармонии, с четырьмя мануалами (я играла и на пятимануальном органе) — то минимально часов восемь.

— Для вас имеет значение, где играть — в концертном зале или в соборе?

— Не важно, лишь бы хороший был инструмент.

— У инструмента есть дух?

— Да, у каждого органа свой дух, в зависимости от того, где он стоит, что его окружает. Я играла, например, в Виттенберге, в церкви вологды, на двери которой Мартин Лютер прибивал свои тезисы. Мрачная, большая, каменная, холодная церковь, дух строгости там, монашеского жесткого отношения — ни о чем, кроме молитвы, и думать не будешь. Орган там прекрасный, середины 19 века, но надо было собраться, подтянуться, чтобы игра пошла. А в соборе в Ульме — нет ощущения, что на тебя что-то давит, наоборот — полет, космическое ощущение.

Я очень радуюсь, когда возвращаюсь домой, сажусь за свой инструмент, когда давно не играла — мне кажется, что и он радуется. Мой друг, швейцарский органист, говорит, что, возвращаясь, он даже знает, мужчина или женщина играли на инструменте в его отсутствие. А я точно знаю, какого уровня музыкант играл. Если играл классный — орган по-другому звучит. Становится еще лучше. А если музыкант не лучший — инструмент звучит, как будто заболел, с хрипотцой. А иногда просто отказывается какие-то ноты играть.

— Говорят, органисты — очень замкнутые люди, не любят общаться друг с другом.

— Охотно общаются и обмениваются опытом. Думаю, это связано с инструментом. Каждый орган ведь уникален, это произведение искусства, и очень интересно органистам каждый инструмент, как новый голос, узнать, на каждом сыграть. Оттого обмен легче происходит, чем у других музыкантов.

— Помните тот орган, услышав который, вы решили стать органисткой?

— Это орган в рижском Домском соборе. Слушала и на пластинках, и мне очень нравилось, но еще не оформилось мое желание играть. А когда во время учебы в музыкальном училище услышала его «вживую», убедилась, что это мой инструмент. Родители мои не музыканты, но желание играть на рояле появилось у меня года в четыре. Увидела инструмент и неотступно преследовала родителей, пока не купили пианино.

— Ваши дети тоже музыканты?

— Да. Дочка Юлия — органистка, ей орган гораздо ближе, а сын Арсений — пианист. Дочь тоже сначала училась на фортепиано, но сейчас постигает орган и композицию, думаю, это ей ближе.

— Женщин-органисток мало.

— Да нет, достаточно много. Мужчин, конечно, больше, но и женщин немало, особенно в России, Украине. Думаю, причины объективные. С начала 1970-х до 1990-х в Советском Союзе построили много концертных органов. И много органистов готовили, а девушки, как известно, более усидчивые. Это очень важно, поскольку стоит орган в зале, который постоянно занят, и надо проявлять волю и терпение, чтобы вставать в пять утра, бежать репетировать, находить время и силы, не лениться.

— Вы строгий педагог? Муштруете учеников?

— Муштра, конечно, нужна, если при этом вырабатываются навыки. Но нельзя от муштры терять любовь к музыке. Я, наверное, не строгий педагог, не люблю быть строгой — кричать, топать ногами, кидаться нотами. Но в смысле того, чтобы сделать как надо, — очень строгая, потому что нужно сделать именно так, как надо. Только ученики должны хотеть того же. Замечаю, что к музыке они иногда относятся с прохладцей, и мне очень обидно. Чтобы хорошо донести сочинение композитора, нужно прочувствовать, пережить, как актеру, вложить эмоции, силы, что-то от себя отдать. А отдавать не хотят. У меня таких учеников нет, которые хотят много отдавать.

— Вам интересны современные эксперименты в органной музыке — когда авторы отказываются от ритма, гармонии?

— Для меня важно, чтобы в музыку была вложена частица души композитора. Если очень нужно для мероприятия сыграть чисто конструктивное произведение,  я выучу и сыграю, но потом оно очень быстро уходит из репертуара. Меня такая музыка совершенно не вдохновляет, и мне жалко тратить на нее время. Она может быть ультрасовременной, но должна быть обязательно с душой, чувством, с идеей. Чтобы человек, который тебя слушает, получил удовольствие, ты должен сам получить удовольствие от музыки, которую исполняешь.

— Органист из США всегда сыграет, например, токкату ре минор Баха иначе, нежели органист немецкий или русский. Как вы думаете, почему? Это школа или просто характер исполнителя?

— В бывшем советском пространстве мы учились как органисты концертные, задача была передать настроение, идею сочинения, как можно лучше подать его. В европейской традиции органист — церковный, в основном, задействован на службе, а концерты — второстепенны в его работе. Оттого они играют отстраненно, что важно для мессы. Американские органисты — более свободные, потому что там и церковь другая, свободные песнопения, спиричьюэлсы, и много электронных органов. Мне нравится, когда в исполнении все сочетается — и вековые традиции, и характер исполнителя.

— Как вы думаете, исполнителю нужно строго следовать партитуре или можно свободно обращаться с сочинением композитора?

— Я считаю, нужно придерживаться авторского текста. Но мы, органисты, все-таки в большей степени интерпретаторы, чем многие другие музыканты, потому что каждый орган уникален, имеет свои регистры, тембры, и нужно выбирать из того, что есть у каждого конкретного органа. Как нельзя дважды вступить в одну воду, так нельзя дважды сыграть одинаково одно сочинение, потому что тембрально, красочно получится иначе. Следуя авторской задумке, мы даже вынуждены быть свободны, потому что инструменты разные.

— Есть ли произведение, которое может служить аттестатом зрелости органиста?

— Трио-сонаты Баха — очень сложные сочинения. Если человек сыграл — значит, он органист.

— А вы писали музыку для органа?

— Для органа — нет. Писала для фортепиано, в юности, но это пролетело скоренько, и больше я к этому не возвращалась.

— Правда ли, что для органистов необычайно важна обувь?

— С нею вообще беда. Очень важно, чтобы подошва была тонкой и мягкой, чтобы сквозь нее ощущать клавиатуру. Некоторые играют в чешках, мне так неудобно, потому что пятка очень далека от носка. Я люблю играть в обуви с каблуком. Носок должен быть не очень длинным и не очень широким. Еще оказалось важно, чтобы обувь фиксировалась на ноге — однажды во время игры я потеряла туфлю.

— А как часто нужно орган подстраивать?

— Обычная смена температуры или влажности — инструмент реагирует, надо его подстраивать. А раз в три-пять лет орган закрывается на профилактику, вынимаются все трубочки. Орган ведь стоит открытым, чтобы трубы звучали. Муха попала в маленькую трубочку — и та не играет. Пара мушек и паучок — уже не играет большая труба. У нас есть свой органный «доктор» Дмитрий Титенко из Киева, который учился в Швейцарии в органной фирме. Органных мастеров у нас не учат. Но в современных органах очень много электроники, и она устаревает, нужно обновлять. Такая проблема в Минске и в Полоцке. Электронная часть органа полоцкого сделана в 1985 году, а в органе минской филармонии — вообще в 1970-х.

— Что вы ощущаете, когда входите внутрь органа?

— В музыкальном училище мне очень хотелось научиться настраивать фортепиано, дома я даже разобрала его, потом не могла собрать — боялась, что инструмент сломала. Но все закончилось хорошо. А вот с органом у меня никогда не было желания внутри ковыряться — это ломает ощущение цельности, живого организма. Было интересно, как он выглядит изнутри, но у меня не смыкаются эти впечатления: когда играю — одно ощущение органа, а когда я внутри — совсем другое. Во время игры это живой инструмент, который откликается на мои желания. А внутри — что-то механическое, набор трубочек, которые надо содержать в порядке. Количество этих трубочек приводит меня в растерянность, я не знаю, что с ними делать, поэтому очень радостно, когда ими занимается кто-то другой. В Полоцке это Сергей Ильич Поляков.

— Как появились три ваших диска органной музыки?

— Первый диск сделали после фестивалей камерной музыки — практически на каждый фестиваль приезжало Белорусское радио, и музыкальный редактор с большим интересом относилась к органу. В каждый их приезд  обязательно что-то записывали для радиопередачи. Такие записи скопились, и однажды возникла идея диска. По ночам, когда было время, дописывали недостающее. Тогда очень сложно было смонтировать звук, приходилось играть произведение от начала до конца, и если что-то не получалось — играть по новой. Записать второй диск предложил Николай Ильницкий, в то время директор нашего Полоцкого историко-культурного заповедника. А третий диск был инициативой Виктора Кистеня, композитора, который сам играет на органе в костеле Святого Роха в Минске. Он долго изучал, как записать звуки органа, ведь храмовое эхо, с одной стороны, очень мешает записи, а с другой — без него получится совсем не то. Виктор Кистень придумал, как его записать: на диске орган звучит совсем как в зале, даже лучше. Как ему это удалось — его секрет, а мне очень нравится. Этот диск начал серию «Органы Беларуси». Как я понимаю, дальше полоцкого органа она не пошла. Очень жаль — я бы подсказала, какие еще органы стоит непременно записать для истории. В Поставском крае есть столетний орган в Камаях, маленький, но удивительный.

— Вы мир воспринимаете на слух?

— Нет, наверное, больше зрительными образами. У меня потом зрительные образы оплетаются музыкальными. Токката ре минор связана, например, с каким-то водопадом, напором, с энергией, которая созидает. А вообще, музыку лучше сравнивать с природой: с природой вокруг и с природой человека.

— Наверняка любите живопись.

— В Москве часто ходили в Третьяковскую галерею, тогда мне нравились «Лунная ночь» Куинджи, «Христос в пустыне» Крамского. В последний раз я была — понравились уже другие картины, «Ночь в Гефсиманском саду» Перова, например. Рериха всегда любила. Вообще, мой любимый художник Ренуар. А в Эрмитаже обожаю в зал Родена ходить — там такая романтика. И кстати, я очень люблю играть французскую романтическую музыку. В ней гармония открытости, легкости и конфликтности, и драматизма, и лиризма.

— А в эстрадной музыке что вам нравится?

— Люблю «Битлз», Жана-Мишеля Жарра. Многое из того, что нравится, не могу назвать, потому что не очень хорошо знаю эстраду. Арсений «ДДТ» слушает, некоторые песни мне у них нравятся. Важно, чтобы и содержание было хорошее, и форма.

— Что удивило вас в последнее время?

— Еду на Всебелорусское народное собрание — вот что удивило. Мой коллектив предложил, и меня выбрали делегатом.

— Пожелание читателям газеты.

— Будьте добрее, живите красиво, смотрите красивые картины, слушайте хорошую музыку — и будете сами красивы, и жизнь будет красива.



1 комментарий по теме “Гармония Ксении Погорелой

  1. Замечательный материал!Ксения Погорелая дарит нам радость своим талантом.

Добавить комментарий